"Доска". Георгий Каюров.

      Более месяца назад мне позвонил из Софии Никола и сообщил, что собирается приехать в Кишинёв, но поездка необычная, – везёт бабушку.

      – Через пару годков ей будет сто лет, – немного заикаясь, объяснял Никола.

      – Долгие лета, – удивляюсь я. – И крепкого здоровья.

      – Долгие лета, – соглашается Никола. – Мы её отговорили от этой поездки. Сам понимаешь, возраст, а путь не близкий. На днях сделал большую глупость – рассказал о том, что в Бессарабии живёт русский писатель, потомок бессарабских болгар, тех – первых колонистов. Она засобиралась не на шутку. Не можем отговорить. Какой день твердит, что ей надо с тобой встретиться, есть, что рассказать. Вчера разыгралась настоящая трагедия. Мы выслушали исповедь – оказывается, она думала, унесёт с собой в могилу эту историю – слёзы, сердечные капли, снотворное, чтобы хоть как-то урезонить. Готова была ещё с вечера отправиться в дорогу на Кишинёв. У неё появилась возможность рассказать, и нельзя терять ни дня. В общем, встречай.

      – Рад буду вас видеть, Никола, и тебя и твою бабушку, – успокаиваю его.

      На этом и попрощались. Я был тронут доверием его бабушки, но и делал скидку на эмоциональность товарища. В короткие встречи мне приходилось часами слушать длинные вступления Николовых историй, пока он наконец подходил к сути того, о чём собирался рассказать. Не слушать было невозможно, потому что Никола всегда говорил горячо, эмоционально, и я ловил себя на мысли, что все детали, на которых подробно останавливался Никола, и стороннему слушателю казавшиеся никчемными, тоже важны. Как бы неутомительными были рассказы Николы, которые мне предстояло выслушать, а теперь ещё и его бабушки, я рад был предстоящей встрече с могучим сыном болгарского народа, большим знатоком истории своей страны и искреннего почитателя бессарабских болгар, знающего нашу историю лучше, чем мы сами.

 

      Рассматриваю карту Болгарии в Интернете – виды из Космоса – отыскиваю Златоград среди горных перекатов Родопи.  В большом разрешении «брожу» по улицам этого тихого уголка, чтобы прочувствовать события, о которых поведала мне девяностовосьмилетняя болгарка. Она прибыла в Республику Молдова вместе со своим пятидесятилетним внуком Николой, желая побывать на местах легендарных предков – национальных героев Болгарии – вынужденных два века назад спасать свои жизни и жизни своих семей на пересечённых ландшафтах Бессарабии, ища защиты у Российского императора.

      Златоград, небольшое местечко рудокопов, раскинулся на распутье трёх автомагистралей, затерявшись в гористой местности, покрытой сплошь лесами. Заезжая с востока, уже в самом центре городка путник окажется перед выбором – дорога вправо уведёт путешественника в глубь Болгарии, а дорога влево, через несколько десятков километров, откроет прекрасные курорты побережья Белого моря, так болгары называют Эгейское, но надо пересечь болгарско-греческую границу. 

      Образ старой болгарки не покидает меня уже месяц. Вот и сейчас, изучая окрестности Златограда, у меня ощущение, будто она сидит передо мной и повествует своим монотонным, тягучим голосом. Её прохладные, иссушенные жизнью руки сжимают бостон, а рот шамкает, всё время что-то поправляя языком. Говорит внятно, и слух у неё чуткий. Стоит мне исковеркать болгарское слово, она тут же поправляет. Поправляет неутомимо и настойчиво:

      – Не-ея, сорук – чтресет! Чтресет! Запомни! – и стукнет для убедительности бостоном по полу.

      Я исправляюсь, чтобы попасться на другом слове, и снова неутомимая блюстительница чистой речи указывает на ошибку.

      – Ты не сердись на бабушку, – поддерживает меня Никола, пока та переводит дыхание и собирается мыслями. – Она проработала многие годы учительницей. Меня замучила муштровать языку. Но она по-доброму к тебе относится. Поверь мне.

      – Я вижу. Всё в порядке, – соглашаюсь с товарищем. – Наоборот, хорошо, выучу язык.

      Меня больше расстраивает то, что повествование прерывается из-за моего неправильного произношения. От досады корю себя за несдержанность и стараюсь больше слушать не перебивая. Речь старухи не скорая, вязкая. Она старается проговаривать каждое слово, желая донести его до сердца слушателя. Внимаю любым звуку и жесту рассказчицы, и ей это нравится. Чувствую – нравится, но виду не подаёт, а нарочито грубо исправляет мой плохой болгарский.

      – Это произошло давно, и семья Везировых хранит всё в тайне, как хранит ещё две священные тайны, завещанные предками. О них я расскажу, потому что надо было унаследовать эти тайны, чтобы в каждой семье Родопи появилась третья, своя тайна – старуха протёрла губы платком и продолжила: – Троица нас хранит, – неожиданно она умолкает. Мне показалось, на этом закончит свой рассказ, передумав приоткрыть занавес секретов целого народа. Решимость старухи опровергла мои опасения: – Бахтияр Везиров выдавал свою дочь Гюлтерие замуж. Я тогда тоже девушкой ходила. Меня отец выдавал… – старуха тяжело вздохнула, покачав головой: – Нашёл мужа, посидели за скромным столом со сватами, и пошла я из родительского дома. Мама в свой платок сложила мои вещи, пару кофточек своих приложила, с тем и начала жизнь. Моя семья бедствовала. Какие доходы у местечкового учителя? – болгарка снова сделала передышку. – Венчальные свечи сунула в узел и шепчет мне, поведёт венчаться, свои свечи будут. С этими свечами сама венчалась, и всех дочерей венчали, – старуха призадумалась и, усмехнувшись, продолжила: – Дочка у него красивая! Думаю, большой калым получил Везиров, – старуха пошамкала губами от удовольствия: – Жених прибыл в окружении большой свиты. Кони сытые – все белые. Жил он где-то в ближайшем к Златограду горном селе. Нам говорят – сегодня болгары стали жить лучше. Как же лучше, я тебя спрашиваю, – старуха пристально уставилась невидящим взглядом в мою сторону, грозно сведя брови.

      Мне нечего было ответить, и я опустил голову, чувствуя её колючий взгляд и ощущая, как боль за свою родину и гнев разрывали ей душу.  

      – Разве из-за хорошей жизни болгарин бросит свой дом? Сегодня тысячи сёл брошены болгарами. Раньше были турки, а в каждом селе жили люди, было много детей, – старуха гневно покачала головой, грозя кулаком, и уже через мгновение голос её выровнялся: – Освободили Родопи от турок в одна тысяча девятьсот двенадцатом, но наш городок долго ещё продолжали называть – Дары-Дере. Только в тридцать четвёртом переименовали в Златоград. Тяжёлое время! Освободили братьев-болгар, они как мы, язык – болгарский, обычаи наши, а… – старуха снова сделала паузу, устремив тяжёлый взгляд в пол, и откуда-то из глубины у неё вырывалось: – Помаци!

      Я увидел, как сжались кулаки от бушующего гнева в сердце старой болгарки.

      – Кто это придумал? – крикнула она, низко наклоняясь в мою сторону.

      От слова «помаци» какое-то отвратное ощущение, но не понимаю его значения и потому не знаю, что ответить на вспышку эмоций рассказчицы.

      – Помаци, значит – сломленные, – поясняет мне Никола. – Понимаешь, – тронутый рассказом бабушки взрывается он эмоциями. – У нас есть праздник, большой православный праздник – день Святого Георгия. Весь город собирается на площади. Нет различия между жителями – православный ты или магометанин. Каждый садится в кругу своей семьи, родственников, раскладывает угощения, подходи к любому и будешь сытно накормлен и встречен самым дружелюбным вниманием. Молятся, правда, каждый по-своему.

      – Бог не наш – магометанский, – то ли с сожалением, то ли осуждая, дополняет внука болгарка. Она поднимает подслеповатые глаза на меня, понимаю ли я, о чём она говорит. Качаю головой, больше потому, что ещё нахожусь под впечатлением от значения слова «помаци».

      – Не понимаешь, – разочарованно тянет старуха, брезгливо отворачиваясь.

      Я теряюсь, не находя слов, но на помощь подоспел Никола.

      – Понимает он, бабушка, понимает. Здесь головой кивают, говоря «да», так как у нас, когда хотят сказать «нет».

      – Тьфу, – в сердцах сплёвывает старуха и громко смеётся. – Да, так да, – принимает она моё «да» и продолжает: – Всё торжественно, все довольны. Мать плачет, но какая мать не плачет, выдавая дочь замуж?! – старуха замолкает, задерживая пристальный взгляд на мне. – На пороге дома, благословляя дочь, Бахтияр и Демирка, так звали мать Гюлтерие, – и снова пауза, чтобы старуха, наконец, прошептала: – Гуркия.

      – Красивые имена, – соглашаюсь я, по ошибке  отнеся и последнее слово к именам.

      – Хгм! Красивые, – презрительно усмехается рассказчица: – Гюлтерие – куст розы, так переводится с турецкого её имя. Демирка – железо. Она и была железная, – старуха снова перевела дыхание, собирая силы, чтобы продолжить: – Родители молодым и говорят:

      – Благословляем вас, но наше благословение такое – надо сходить к Хану.

      – Хорошо, папочка, – звенит голос счастливой Гюлтерие. – Обязательно завтра пойдём.

      – Нет, – взглянув на жену, строго отрезал Бахтияр. – Надо сходить сегодня. Сейчас. Иначе не быть тебе женой, – сомневаясь, к месту ли будет напомнить, тихо добавил: – Этого хотела твоя бабушка.

      – Милая, давай сделаем, как просят родители, – поддержал тестя молодой супруг, не дав Гюлтерие возразить отцу. – Наши подождут, – и шепнул на ухо: – Очень хочется на настоящего Хана посмотреть.

      Гости расположились под навесом двора Везировых, а молодые со своими родителями направились к Хану. Дорогу указывал Бахтияр, следом за ним шла Демирка в руках дариво – свадебный калач и кырпа, какие подают почётным гостям и родителям. Я тоже была в той процессии. Меня Гюлтерие позвала как подругу. Я младше года на три. Любила её как сестру. Бывало по дому хожу и всё приговариваю: «Гюлтерие так сказала, Гюлтерие так сделала». Большой авторитет! – старуха важно покачала головой: – Отца моего, после освобождения Родопи, направили учительствовать в Дары-Дере. Там и я родилась. Мама боялась ехать к нехристям, – старуха умолкла, но ненадолго: – Жили мы с Везировыми двор в двор, вот и перелазили через дувар, девчонками, друг к другу в гости бегали. Вместе проказничали, были хуже мальчишек. Позже гуляли девушками. Помню, за мной ухаживал красивый парень… Когда это было? – старуха махнула рукой и закрыла глаза. – Думать о нём боялась. Магометянин. Мама узнала бы и умерла. Отец не дал бы согласия пожениться, – с закрытыми глазами старуха застыла и только губы продолжали шептать: – Йордан сделал меня счастливой. Семьдесят один годочек прожили душа в душу. Семеро детей, внуки, правнуки…

      Мне показалось, старуха вот-вот заплачет. Слёзы не потекли, но она всё равно протёрла сухие глаза платком:

      – Жених веселился, несмотря на то, что рядом его родители. Отец у него был строгий. Они с женой шли перед нами, и он постоянно оглядывался, чтобы одёрнуть сына. Лицо – жуть! Грозный, страшно! И у отца и у сына сходились густые чёрные брови, – старуха закачала головой и задумалась: – Ревнивец. Он был неплохой парень. Как же имя? Никола, как его звали? Слышь, Никола! Как звали мужа бабы Гюлтерие?

      – Не помню, – задумчиво проговорил Никола.

      По его лицу было видно, – рассказ бабушки обернулся для него откровением. Новую страницу истории своего народа открывал для себя Никола, народа – потомком которого являлся, а открывал страницу, которую не найдёшь в умных исторических книгах учёных мужей. Ловил себя и я на вопросе: кто ты? Никогда не задумывался об этом ранее. Никола, внук вот этой старой исповедалицы, впервые повернул меня лицом к предкам. Теперь его бабушка выбрала меня, чтобы доверить то, с чем собиралась умереть. Я – потомок первых болгарских колонистов, основавших столицу бессарабских болгар город Болград. Мои предки построили Спасо-Преображенский Собор, присягнули России, ополченцами участвовали в освободительной русско-турецкой войне. Имена многих моих соплеменников вписаны золотыми буквами в историю России и Болгарии… Я же узнаю судьбу своего народа по рассказам старой болгарки.

      Старуха подтянула к себе бостон, оперлась на него головой и застыла. Я не мешал ей и ждал, красочно представив всю процессию. Вернул меня в действительность резкий удар об пол. Старуха так возбудилась, что шарахнула бостоном по полу с неимоверной силой.

      – Вспомнила! Мехмет его звали. Рано ушёл из жизни, – сокрушённо уточнила она.

      – В Болгарии турецкие имена не пользуются популярностью, – пояснил Никола. – Правды ради надо отметить, последнее время стали чаще появляться тюркские имена. Как-то я зашёл в одну школу в Златограде, – оживился Никола. –  Стоит мальчик, лет восьми-девяти, спрашиваю его: «Как имя твоё?» Он отвечает: «Мустафа». Говорю ему: «Какой же ты Мустафа, ты болгарин? Нас рядом поставить, люди скорее скажут, что я турок, чем ты – светлые волосы, глаза голубые». Он смеётся и отвечает: «Не-ет, я Мустафа». Ну, хочешь быть Мустафой, быть по-твоему, – и Никола хоть и рассмеялся, но горечь сквозила в его голосе.

      – Болгар освободили от турков, город переименовали в Златоград, но всё было ещё турецкое, даже люди были ещё турки. Отпраздновали двадцатипятилетнюю годовщину освобождения, но всё еще не знали радоваться или нет? – равнодушно выслушав рассказ внука, продолжила повествовать старуха. – Идём к Хану. Мехмет шутит, подзадоривает: «Вот это свадьба! Мы будем самые счастливые на свете. У нас будет благословение от самого Хана!» Мне тоже хотелось посмотреть на Хана. По лицу Гюлтерие видно, что и ей интересно. Мы, дети, много слышали о нём от старших, но никогда не видели. Думали, Хан – это миф или находится где-то далеко, в Константинополе, а тут идём к нему пешком. Чудно!

      – Здесь остановитесь, – легко коснувшись плеча Мехмета, попросил Бахтияр.

      Думаю, он хотел урезонить молодого человека и нас настроить. Бахтияр посмотрел на всех с напряжением и указал рукой. Пошли в горку. Всю дорогу гадала, куда идём, и переглядывалась с Гюлтерие, но она только пожимала плечами. На середине горки все приумолкли – впереди показался купол храма Святого Георгия, и поглядывали то на провожатого, то на купол, но Бахтияр не обращал внимания на всеобщее вопрошающее недоумение, а, наоборот, осторожно взял жену под руку, и как на торжественном марше они пошли рука об руку. Вся процессия остановилась у врат храма. Навстречу из церкви вышел старец в подряснике и митре на голове. Мне тогда подумалось – он нас ждал. Дьякон суетливо помогал ему надеть епитрахиль, ловко перекинув через голову. Тот всё принимал как должное и медленно продвигался к вратам. В калитке сначала показалась спина священника – старец принимал посох у дьякона, и когда обернулся, то перед всеми предстал отец Атанас, настоятель храма.

      – Здравствуй, отче, – одними губами проговорил Бахтияр.

      – Папа! – неожиданно воскликнула Гюлтерие. – Зачем мы сюда пришли?

      Недоумённо переглядывались и родители Мехмета. Бахтияр не обращал внимания на истерику дочери:

      – Вот, дочку замуж выдаём, – прошептал он, сдерживая слёзы, и с этими словами поклонился отцу Атанасу, а Демирка протянула курпу в которую был замотан свадебный калач. Кырпу она собственноручно расшивала. Священник даже не шелохнулся. Он молчал и строго смотрел из-под густых бровей. Его взгляд остановился на каждом. Не обошёл и надменно-улыбчивых глаз Гюлтерие. Девушка, успевшая покрыть голову супружеским платком, не пыталась скрыть брезгливости.

      – Мы долго будем здесь стоять? – не выдержав молчаливой паузы, воскликнула Гюлтерие. – Ты закончил? Мама? Что это такое?! Вы хотели испортить мне праздник? – в гневе она оттолкнула руку жениха, который попытался удержать невесту от неуважительного поведения, и быстро побежала вниз. Мехмет отправился догонять разгневанную подругу. За ними последовали родители Мехмета. Я слышала их недовольное перешёптывание. У самой ноги отнялись. Стыдно смотреть на отца Атанаса, и глаз оторвать не могу. Детьми когда были, собирались компанией и, завидев православного священника, рожи кривляли, отпускали насмешливые шуточки в его адрес, шкодили по-всякому. И тут явилась, корова!

      – Прости её отче, – тихо попросил Бахтияр. – Дитя ещё.

      Он крепче взял супругу под руку. Демирка оказалась не готова к дерзости дочери. Нахлынувшее волнение обессилело её тело, и она едва стояла на ногах, пряча глаза, затуманенные слезами. В этот миг не стало на свете более несчастных людей, чем Бахтияр и Демирка. Недовольство родителей и родственников Мехмета ставило свадьбу на грань срыва. Но мне было не до них, от позора готова была сквозь землю провалиться. Могу понять истерику Гюлтерие. Детьми мы залезали в его сад и воровали яблоки, груши, сливы. Шкодили по-всякому, не боясь, что накажут. Я слушалась Гюлтерие, она же постарше меня, и всегда говорила, что он неверный, мрасник. Как-то бросили в ведро с молоком дохлую крысу. Кто же из нас детей мог подумать, что православный священник и есть Хан, о котором часто в разговоре между собой с большим уважением упоминают взрослые? Таким образом они прятали его от имамов. Отец мой в храм не ходил – учитель, просвещённый человек – веру в бога отвергал. Такое отношение отца тоже снимало с меня ответственность за шкоды над неверным. Но, – старая болгарка пригрозила пальцем, – мой отец всегда уважительно говорил о Хане, и я думала, что мы такие же, как и Гюлтерие, и её родители, и все вокруг. В общем, кавардак был у меня в голове. Стоя перед вратами храма и глядя на отца Атанаса, вдруг, всё упорядочилось в моей глупой голове, и жуткий стыд охватил меня. Неожиданно для себя я подумала: «Господи! Прости меня! Если отец узнает, что будет?»

 

      Свадьба состоялась. Шло время – хороший лекарь. Гюлтерие жила в доме мужа. Всё потихоньку уладилось, и родители ждали внука, но после свадьбы две семьи больше не собирались вместе. Неожиданно Мехмет приехал в отчий дом супруги и попросил, чтобы жена пожила с родителями, пока не родит. Он очень волновался и боялся за Гюлтерие.

      – Родители мои тоже считают, что так лучше будет, – не скрывая переживаний, объяснял цель своего визита Мехмет. – Мать говорит, символично для появления на свет болгарина-магометанина и Гюлтерие будет легче, если мама рядом.   

      Бахтияр и его жена обрадовались, места себе не находили. Устроили комнату для дочери, всю устлали коврами – были и родительские ковры, и ковры, подаренные родителями Мехмета, и когда та приехала, не могли нарадоваться. Особой, горделивой походкой ходил на работу Бахтияр, ведь внук появится в его доме!

      Подходили сроки родить. Гюлтерие мучилась сама и измучила близких. Мать хлопотала рядом и, чтобы ни делала, ничто не облегчало страданий роженицы. Наступили дни, когда Гюлтерие уже не вставала и всё время кричала, пытаясь разродиться. Глядя на страдания дочери, мать не выдержала.

      – Доску надо, – кладя руку на плечо мужа, попросила Демирка.

      Бахтияр с тревогой посмотрел на притихшую на кровати дочь. То, что дочь у него в доме, он принял как жест высокого уважения со стороны родителей Мехмета, и ему не хотелось испортить налаживающиеся отношения, когда с той стороны сделан первый шаг на сближение семей. Рождение внука должно примирить семьи.

      – А если не поможет? – засомневался Бахтияр, чувствуя, как дрожит рука супруги.

      – Я же её так родила, – отворачиваясь, сквозь подступающие слёзы проговорила жена. – Если бы не доска, умерла бы сама и дитё не родилось бы.

      – Может, подождём ещё? – В памяти свежи были разногласия с родственниками. Бахтияру не хотелось новых недомолвок, и он добавил дрожащим голосом. – Плохой знак встречать наследника распрями в доме.

      – Папа! – позвала Гюлтерие, уставившаяся в потолок помрачённым взглядом, и что-то ещё прошептала.

      – Что? – оба родителя вскочили со своих мест и замерли, прислушиваясь к тому, о чём шепчет дочь.

      – Иди за доской! – едва успела проговорить Гюлтерие, как новый приступ охватил ею, и дикий, натужный крик роженицы прокатился по всем комнатам везирового дома. Казалось, сердце Гюлтерие не выдержит.

      – Беги! – подтолкнув супруга в спину, Демирка кинулась к дочери.

      – Думаешь, поможет? – обратила обезумевшие глаза на мать засомневавшаяся Гюлтерие, едва приступ попустил.

      – Мне помогло, – держа дочь за руку, прошептала страдающая мать.

      – Хорошо, – корчась от подступающих судорог, согласилась Гюлтерие. – Доска, значит доска. Что угодно. Сил нет больше.

     Хлопнула калитка, быстрыми шагами Бахтияр пробежал двор и заскочил в дом. Всем телом он прикрывал свёрток – что-то замотанное в мешковину – прижимая к себе и низко к груди склонив голову. Вместе с женой они вошли в комнату дочери. Гюлтерие встретила родителей беспомощным взглядом, полным мольбой о помощи. Демирка подтолкнула замешкавшегося супруга. Спохватившись тот, принялся разматывать мешковину и, бережно достав, подал обгоревшую с одного края небольшую доску жене. Демирка приняла её, повернула к дочери и, держа перед собой, направилась к кровати. Гюлтерие приподнялась на руках и в полумраке всматривалась в то, что подносила мать. Доска наплыла на незначительную полосу света  поступавшего из прикрытого плотной занавеской окна, и озарился женский лик, казалось, охватив весь земной мир своим взором. И Гюлтерие увидела себя в этом тёплом взгляде матери.

      – Кто это, мама? – с затаённым дыханием, проговорила Гюлтерие.

      – Это Божья матерь, – едва Демирка это сказала, Бахтияр опустился на колени:

      – Ты уже помогла нам. Подарила дочь. Она перед тобой. Мы её вырастили, выхолили и на твой суд представили. Не остави её – рабу твою, – взмолился Бахтияр, падая челом.

      Дикий вскрик дочери, и тут же резко прервавшийся в мгновение спустя, захлебнувшись и чмокнув, раздался тонкий писк ребёнка, снова почмокали где-то в глубине постели и скрежещущий детский плачь наполнил комнату на радость старикам-родителям. Демирка быстро вытолкала супруга из комнаты. Счастливый дед, обливаясь слезами, заматывал икону в мешковину и спешил вернуть в тайник.

 

      Родившегося мальчика сразу приложили к груди, и он засопел, потягивая первое материнское молоко. Ослабевшая, но успокоившаяся, с тихими слезами на глазах смотрела на сына Гюлтерие. Руки у неё ещё дрожали, но она прикасалась к личику ребёнка, и от этого сердце её ещё сильнее заходило, перехватывая дыхание. Ребёнок сосал грудь и не реагировал даже на кожаный оберег, который соскальзывал с материнской груди ему на личико. Гюлтерие убирала оберег и улыбалась согревающему душу сочетанию – детского лица и фамильного оберега. Он достался ей ещё от прапрабабки, а может, ещё и древнее был, этот амулет, точно никто не знал. Гюлтерие гордилась тем, что именно ей бабушка передала родовой оберег. И вот теперь он нет-нет да спадал на лицо ребёнка, как бы желая послужить и ему защитой. Гюлтерие чувствовала в этом добрый знак.

      Старуха закрыла глаза, оперевшись подбородком на бостон. Мне показалось, она уснула, утомившись длинным повествованием, и я старался не шевелиться. Самому было нужно время, осмыслить услышанное. Неожиданно старуха подняла подслеповатые глаза и внимательно посмотрела, ожидая вопроса.

      – Почему доска? – поинтересовался я.

      – С таким вопросом обратилась и Гюлтерие к матери, когда та вернулась в комнату, – старуха устремила взгляд в ослеплённое солнцем окно, казалось, она смотрела в прошлое, желая доглядеться до тех событий трёхсотлетней давности: – Три века назад, когда турки обращали болгар в свою религию, то заставляли самих сжигать свои православные храмы. Люди не боги, они слабые, потому бог им грехи и прощает. Спасая свои никудышные жизни, болгары жгли церкви, разрушали дома священников и принимали магометянскую веру, но не отказывались от своего языка, – старуха примолкла и, обернувшись ко мне, тихо проговорила: – Были и те, которые не отказались от веры, но заговорили по-турецки. Гагешти уста народ их прозвал. Люди слабые, – с сожалением покачала головой старая болгарка и, сделав глубокий вдох, продолжила: – Сожгли храм и предки златоградцев. Много позже, какой-то слепой скиталец, ему турки выкололи глаза, разгрёб пепелище и отыскал икону Божьей матери. Огонь был страшный, а икона не пострадала, только край чуть-чуть подгорел. Люди спрятали икону и, чтобы турки не догадались, между собой называли её «доска». Наши иконы все написаны на хорошем дереве. Доски выбирали толстые, ореховые. Вот так доска стала служить болгарам-магометанам. В какую семью приходило горе несли туда доску. Три века, из поколения в поколение болгары передавали доску, и она им помогала. Большим авторитетом пользовался у златоградских болгар-магометан отец Атанас, но и ему не показывали доску. Как он ни просил, обижался, не разговаривал с болгарами-магометанами, и всё равно – отказывали. Он очень хотел вернуть икону в храм. Помогать никогда не отказывали, а доску даже показать отказывались. Когда крышу перекрыть в храме надо было, то первыми откликнулись болгары-магометане.

      – Почему же не показать икону? Ещё лучше вернуть в храм, – не смог скрыть и я своего недоумения.

      – Э-э-э, – протянула старуха, грозя пальцем. Она важно подняла голову и торжественно произнесла: – Хранить в тайне доску завещали предки. Потомки, не вправе их завет нарушать. Тайны, тайны… Они не появляются у народа просто так, а если и появляются – цена им жизни людские, культура, вера, язык. Всё лихо принимает на себя народ, чтобы с достоинством пронести завет предков и передать потомкам. Все наши беды в том, что мы заветы предков нарушаем, ломаем, исправляем, – с гневом в голосе подытожила старая болгарка, шандарахнув бостоном об пол.

      – Слушай дальше. Тебе первому открываю тайну, которую хранила почти восемьдесят лет… – Старая болгарка, запнувшись, задумалась и едва слышно закончила: – Видно настало время и этой истории выйти наружу.

      Она сильно выкашлялась, отпила глоток воды и продолжила:

      – Сделала своё дело доска и в семье Бахтияра. Второй раз помогла, но Троица сильнее, и, придя в дом Визировых, доска привела Троицу. Третье испытание ждало семью. Материнское счастье стёрло все переживания, и молодая мать набирала силы. Ребёнок кормился исправно, и смирный мальчик родился. Как-то в одну из ночей, уморенная дневными заботами, Гюлтерие сильно хотела спать, а ребёнок не давал заснуть. Она подставляла ему грудь и засыпала. Будил её сильный плачь младенца, который разрывался от крика, а виной всему оказалась муска, ну, оберег кожаный. Женщина засыпала, а амулет спадал на щеку младенца и тот, дитя неразумное,  прихватывал его ртом вместо груди. Измученная тем, что младенец всё время хватал оберег, Гюлтерие в сердцах сорвала его с шеи и сунула под подушку. Младенец, ничем не тревоженный, наевшись, уснул. Наступила очередь Гюлтерие забеспокоиться. Сон как рукой смахнуло. Ребёнок мирно спал, а Гюлтерие ворочалась с бока на бок. Не давало ей покоя то, что она с такой лёгкостью сорвала оберег. Она достала его из-под подушки. Шнурок разорван, кожаный мешочек мокрый и измусолен ребёнком. Гюлтерие потёрла мешочек в руках и старая от времени бечёвка, которой стягивалась муска, лопнула. Плохим предзнаменованием отозвалось это в сердце молодой матери. Душой содрогнулась Гюлтерие. Она прильнула к младенцу и поцеловала его, словно прощаясь. Дрожащими пальцами Гюлтерие раскрыла мешочек. Никто не знает, кто последним видел содержимое мешочка. Никто не знает, кто положил в муску то, что увидела Гюлтерие.  На её ладони лежал серебряный крест с замысловатым древним рельефом – православное распятие.

      Старая болгарка, раскачиваясь, умолкла надолго. Ни Никола, ни я не спешили прерывать молчание. Слишком тяжёлыми были мои мысли, да и выражение лица Николы красноречиво говорило, что и его думы тяжелы. Перед глазами предстали все потрясения молодой болгарки Гюлтерие. Услышанная история будоражила моё воображение, бесконтрольно, рисовавшее развязку, не жалея ни меня самого, ни героини:

 

      «С немым изумлением разглядывала серебряный крест Гюлтерие. Ясно вспомнился день, когда бабушка надела ей на шею родовой оберег и напутствовала:

      – Эта муска досталась мне от матери, а ей передала её мать. Так из века в век, от матери к дочери. Будь достойна его и ты. Никогда не забывай, что ты дочь матери-Болгарии.

      Тогда Гюлтерие гордилась тем, что именно ей, а не матери, бабушка передала оберег, и не задумалась над заветными словами. Теперь же, глядя на серебряное распятие, перед глазами встали и Хан – отец Анастас, и доска – икона Божьей матери, и оберег со спрятанным от турков православным распятием – и заветные слова бабушки зазвучали по-новому. Она вспомнила и тот день, когда все жители Златограда собрались на площади, чтобы выразить несогласие сановным духовным мужам, приехавшим из Турции и требовавшим перезахоронить магометян отдельно от православных. Отец её тоже выступал с трибуны. Горячо говорил о том, что мы братья-болгары, живём рядом друг с другом и на том свете будем так же лежать. Гюлтерие стояла рядом с отцом, и её переполняла гордость, когда люди приветствовали выступление отца аплодисментами. Она разглядывала жителей Златограда и пыталась угадать, кого больше, магометян или православных, но видела одинаковые лица сынов и дочерей одной матери – Болгарии.

      Тяжёлым потрясением отдались в сердце Гюлтерие неожиданные открытия всего, мимо чего она проходила и даже жила, не замечая и не задумываясь. Сердце разрывалось от боли неожиданного прозрения. Сграбастав дитя, как оно лежало в одеяльце, Гюлтерие прижала его к груди и ахнула, едва не свалившись на пол от бессилия:

      – Неужели точно так разрывается сердце матери-Болгарии, когда она видит, как разрознены её сыны и дочери, когда она видит, как они покидают свою родину, когда она видит пустые сёла и брошенные отчие дома?

      И снова образ бабушки встал перед глазами. Она подозвала к себе Гюлтерие и протягивая ножницы зарекла:

      – Вот тебе моя последняя воля. Смотри! Исполни, – и протянула ножницы, вкладывая их в руки Гюлтерие. – Я скоро умру, так ты положи эти ножницы мне под руки, но не забудь раскрыть.

      Гюлтерие зажмурилась. Она забыла. Ножницы положили, как завещала бабушка. Это сделал отец. Гюлтерие точно знала, что все болгары-магометане кладут в гроб усопшим родственникам раскрытые ножницы, но только сейчас она ясно увидела, – это православный крест…

      – Бабушка хотела, чтобы я собственными руками положила ей в руки православный крест, – прошептали ей губы и поджались в тонкую решительную линию.

 

      Холодный камень мостовой обжигал ступни, но Гюлтерие медленно шла по предутреннему Златограду, крепко сжимая в руках запеленённого ребёнка. Она не рыдала, не плакала, просто по щекам лились тихие слёзы. В ладони она сжимала кожаный мешочек-амулет с серебряным крестом. Двери храма были приоткрыты. Немного замешкавшись, Гюлтерие уверенно потянула за ручку и вошла внутрь. В свечных бликах по алтарю передвигалась тень. Это облачался в церковные одежды отец Атанас. Медленным шагом Гюлтерие приблизилась к вратам господним. Только сейчас она почувствовала холод, и слегка содрогнулась всем телом. Чтобы совладать с собой, она сильнее прижала младенца. Он ответил матери – закряхтев и расплакавшись. На детский крик обернулся отец Атанас. Всматриваясь в темноту, он выступил навстречу матери».

 

      Неожиданно тягучий голос старухи-болгарки прервал моё воображение.

      – Дрожа от холода, обливаясь слезами, но крепко прижимая плачущего ребёнка, Гюлтерие опустилась на колени перед отцом Атанасом, и губы её прошептали:

      – Окрести моего сына отче, – слёзы перехватили дыхание у молодой женщины, но она напряглась, что было мочи, и выпалила: – Раба божьего.

      Я смотрел на старуху, в очередной раз потрясённый и был уверен, что всё это моё воображение, но как получилось, что старуха продолжила представленную мною историю?

      – Хух, устала я, – опираясь на бостон, попыталась встать старуха. Никола помог бабушке подняться, и они пошли на выход. Старуха держала внука под руку и, опираясь на бостон, медленно переставляла ноги. Когда они были в дверях, я вдруг спохватился, что не узнал, как зовут бабушку Николы.

      – Простите, как ваше имя? Никола, как имя твоей бабушки?

      На что послышался скрипящий голос старухи:

      – Какое имя у старухи? Напиши просто – старая баба из Болгарии, – и сильно закашлялась. Никола пожал только плечами, ничего не ответив. Её кашель передался и мне сильным приступом, от которого я проснулся.

      Проснулась и жена.

      – Что случилось? Чего кашляешь?

      – Не знаю, – соврал я. – Сон странный приснился. Пойду, запишу, вдруг, вещий?

 

* Бостон – клюка

* Кырпа (пишкир) – полотенце  

 

Рассказ напечатан в журнале "Наше поколение" № 12, 2012 год

Комментарии

   Cтрашна потресаваща правда

   Cтрашна потресаваща правда от живота на нашия народ който още до сега е разкъсан по религиозен начин и тази ситуация която се останала още от оная турското време. Ние, потомци на славното българско племе, потомци на онези българи които не искаха да се откажат от своята православна вяра и според това напуснаха родната си земя, трябва да си отдадем всичките си сили да помогнем на майка България да не се повтори отново тази страшна трагедия която е описана в разказа на тази стара жена. Да живее България во веки веков!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Мнение моего земляка Кайраклийца Стефана Намлиева.

Важная информация

П В С Ч П С В
 
 
 
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
 
10
 
11
 
12
 
13
 
14
 
15
 
16
 
17
 
18
 
19
 
20
 
21
 
22
 
23
 
24
 
25
 
26
 
27
 
28
 
29
 
30